Stayminsk

stayminsk

Елена григорьевна скульская родилась 8 августа 1950 года в [снять квартиру в минске на сутки] таллинне эстонской сср. Окончила филологический факультет тартуского университета (1972). Прозаик, поэт, автор книг: “в конвертации на боль” (м. 1991), “записки к n...” (Таллинн, 1996), “на смерть фикуса” (таллинн, 1996), “однокрылый рояль. Рыбы спят с незакрытым ртом” (таллинн, 2000) и пр. Работала на неделю “советская эстония” вместе с писателем сергеем довлатовым. Проживает в таллинне. Елена скульская: “Я пойду, спотыкаясь о звезды...” - Мне бы хотелось, для того, чтобы вы, елена григорьевна, ответили во-первых, на достаточно простой и понятный вопрос, чем для вас является литература? - Вы знаете, юрий александрович, мне думается, что тут ответ настолько прост, настолько однозначен и точно одинаков, наверное, для любого литератора. Стихи - это и есть жизнь, литература - это судьба. Для меня, как, впрочем, и для многих, все, что происходит у них что имеет отношение к жизни вне литературы, оправдано только тому, что это будет причиной возникновения литературы. Если оно не будет поводом для литературы, если бытие туда не вмещается, ежели не пригодно к своему занятию, то стараешься избегнуть, побыстрее, незаметнее, не заметить. Если бытие можно смело отнести к литературе, то интуитивно тормозишь эту ситуацию, длишь ее, подгоняешь ее к литературному сюжету. Как только он сложится, то, собственно, можно эту жизненную ситуацию завершать. - Конечно, это, естественно и для меня такая парадоксальная ситуация очень естественна, в связи с тем, что все, что не связано с литературой, мне элементарно не интересно. В жизни бывают такие факторы, которые являются начальной точкой для творчества... - Во что-то мои родители снимали дачу на прибережье моря, под таллинном. И я осталась дома одна. И для калитку постучали. Конкретной мужчина спросил, дома ли отец и попросил передать, что заходил такой-техническое обслуживание и этот-то. Он сказал, что приходил николай николаевич, я добавила за профиль: “писатель”. Утвердительно сказала я. Он удивился и вымолвил, что не имеется. “Кто же вы?” И страшно испугалась, и убежала от калитки. Я была глубоко убеждена в пять годов, что все вокруг, разумеется, писатели. Уж парни - точно. Поскольку писателем был мой отец, григорий скульский, и в обыденной жизни с детства, как она дети в писательских семьях, я слышала, чаще всего-то об этом факте, военные, и про литературу, про поэзию, которая рождалась... А самой все, что моя мама работала на фанерно-мебельном комбинате всю жизнь, а папа был дома» и курил, и писал прозу. А я болела, как большинство послевоенных детей. И мать оставляла папу со мной, чтобы он читал мне вслух хорошие правильные детские книги, ориентировочно около маршака, не курил при мне, бесспорно, и, возможно, рассказывал нечто значимое и необходимое. Наш сайт с папой всегда заключали договор, что партнер будет курить, сидя у моей постели, но за риск он мне будет читать не тот вариант, что надлежало, а будет читать замечательных поэтов. Но маме рассказывать об этом возбраняется. Я помню с определенного возраста наизусть перешедшие ко мне стихи и гумилева, и цветаевой, и ахматовой... Я не понимала, разумеется, их и прочие загадки у меня остались до зрелости, я любила эти загадки. - Время стало не поэтическое, надо сказать, для искомых имен. Означает, что у отца в библиотеке были эти раритеты? - Не так много было дров в библиотеке. А он помнил наизусть почти все. Вы знаете, когда началась перестройка, и был уже разгар другой жизни весьма многие стали писать воспоминания. Я необыкновенно дорожу вот каким воспоминанием. В нашем эстонии есть такой известный слишком большой деятель литературный, издатель эстонский аксель тамм. Он написал в воспоминаниях, что если пастернака, после изучения нобелевской премии должны были осудить все местные и миниатюрные союзы писателей, разнарядка на осуждение, как правильно, пришла даже в эстонию. И, само собой, тут же организовали собрание союз писателей, всем велели подниматься на трибуну, невзирая на то, что большая часть эстонцев не читали пастернака и не знали его, но раз была такая разнарядка - следовательно, мы начали высказываться по поводу антисоветского поведения пастернака. И аксель тамм написал, опубликовал эти воспоминания, в котором он говорит, что ваши они один за другим выступили, все, что надо, сказали, собрание уже шло к завершению, и тут вызвали григория скульского, который, как русский писатель, нанят был особенно страстно заклеймить лауреата. Он поднялся на трибуну а также, вместо осуждения стал наизусть читать стихи пастернака. Читал пару часов в гробовой тишине. Просто читал стихи. Потом сошел с трибуны. Удивительно, что папа никогда мне не рассказывал эту историю.Я ее узнала от человека, который тоже ее мог бы скрыть, поскольку самого себя он рисует не в наилучшем виде виде. Впрочем, наизусть папа помнил куча стихов. Ведь все равно стихи вошли ко мне. Хотя я очень люблю загадки, даже смешные загадки, с детства оставшиеся. Скажем, папаша с выражением читал мне: Гамлетом - перетянутым - натуго, в нимбе разуверенья и эрудицию, бледный - в полную силу атома... (Год тысяча который - издания?)... И, уже до зрелых лет дожив, я не понимала, что подразумевается под “гамлетом - перетянутым - натуго”? Что тут имела в виду марина цветаева? И теперь большинство таких, смешных даже, загадок... Ну, легко, ведь гамлет черным поясом перетянут, согласно традиции, больше ничего. Такие загадки я очень любила, и не хотела их разгадывать. Поэзия зашла в мою жизнь, как загадка. И где-то тогда же, в 5-6 лет, я узнала, какие преимущества мы смертны. Это являлось страшное ощущение, и тогда же... Я идеально помню, что я в полном отчаянье, с последней надеждой, нет ничего, лишние килограммы не так, пришла к папе, и наша компания с ним долго об этом говорили. Я узнала, что надежды нет, что мы точно смертны. И, вероятнее всего, тогда я почувствовала, что какой-то выход есть, я очень долго ждала подсказки этого выхода, и в минимальный срок, ведь дело же не в роли того, что «российские железные дороги» пишем, в конце концов, но дело в том наслаждении, в том освобождении, там счастье, которым мы озаряемся. Когда я начала писать ориентировочно в двенадцать-тринадцать годов в тетрадке в клетку, рифмуя, примерно, меня-тебя, и равно как рифмуют по обыкновению, и о трагедии любви, естественно, начала писать, то я ощутила удивительное дуновение бессмертия. Я как бы поняла, что литература - это понижение градуса страха смерти. Дальше это ощущение, что такое литературой можно спастись, сопровождало меня всю жизнь, и сопровождает до сих пор. С ленинградским прозаиком николаем крыщуком мы писали пьесу “до совещания в раю”. Голосами, свалявшимися в тамбурах, в сыпи поездов, мы раскладывали слова в этот предельный час перед утром, когда прозрачность воздуха подозрительна и стеклянный его скрежет близок к смычку. И главный из предложенных персонажей говорил: “мы до самой смерти проводим на чемоданах. Но, не дай нам бог собраться в путь. Мы сейчас же затоскуем по докучливым тряпичным куклам. Отнимите... Отнимите в нашей компании предмет ненависти - а еще всем нечего будет любить!” Нужно обнимать собой жизнь, не цепляясь за нее. Указывалось о жизни, которой, казалось, уже нечего было сказать, ибо она утекала меж пальцев, но от этого она не становилась для нас ни преувеличенной, ни чрезмерной, мы видели ее абсолютно во всем объеме и правильной иерархии, и любили ее без скорби и надежды, из-за того что надобно задумываться о смерти, и тогда все происходит в режиме. Важно помнить, что пока наши сотрудники живем, мы находимся вечно. А, если 12 июля 1987 года умер папа, а наши сотрудники находились - с этим развитием очень большими друзьями, особенно за последние пару десятков лет его жизни, мне было тридцать семь лет в тот момент и я писала только стихи, и по похороны приехал мой очень близкий товарищ и соавтор николай крыщук, и младший друг папы, поскольку папа любил моих друзей, совсем не совпадая с ними ни в этике, ни в эстетике, ни в тысяче тому подобных вещей, потому что отец был предан фронтовой теме, он ушел добровольцем на фронт, в его глазах... - А тут вот любопытно, елена григорьевна, кого из писателей-фронтовиков ваш отец ценил, конечно, не всегда только фронтовиков, но тех писателей, которые тему войны раскрывали мощно? - Он мне всегда с оригинальным восторгом рассказывал о вячеславе кондратьеве да его повести “сашка”. Он всегда высоко ценил его прозу. В какой момент уже папы не стало, в девяностым годам, примерно, году редакция газеты “советская эстония” попросила меня встретиться с кондратьевым и пройти с ним беседу на полосу. Это оставалось незадолго до его самоубийства. Он экстренно стал по-максимуму мрачен, печален, все-таки, наша компания с которым встретились. И меня потряс его рассказ о том, что пехота, если уж погибать, то мечтала быть убитой поближе к врагу. Потому что если ближе к своим будешь убит, то разденут, обмундирования не хватало, и будешь валяться голым трупом. И кондратьев говорит: “мы шли в атаку, и наши специалисты размышляли о том, дабы скорей немцам быть ухлопанным, там не разденут”. И отец, который писал всегда о войне, он мне не раз рассказывал о всех вещах, которые не включены в литературу, невозможно как-то в нее внедриться, поскольку по духу, по темпераменту, по накалу он был, конечно, абсолютно советский человек... И, вероятно, он был прав, поскольку в искусстве также в литературе, в прозе, это внутреннее чувство такта у писателя можно найти у художника. Тот автор, где не имеется такта, он в сущности, не художник, потому что кое-какие вещи подаются не художественно... Мой приоритет говорить, что не существует запретных тем... - Я с игроками, елена григорьевна, полностью согласен. Весь смысл в мастерстве писателя, в том, равно как осуществить и в таком случае все можно подать. Многие люди его даже генерируют что-то из жизни, вульгарное переносят в литературу и это убивает автора, этакая безвкусица, пошлость... - Конкретно, отец рассказывал мне, потом я написала в книге о котором этот эпизод, он меня жег не один год, он рассказывал, как вошли, освободили некую деревню они, а там немцы протяжно были, и полицаев повесили на деревьях, а деревья были в цвету. И вот повесили с грузовика на деревьях, отъехал грузовик, трупы закачались, что была такая портал и немедленно гармонист заиграл, и стартовали пляски. И танцы находились под этими вот с постепенно вывалившимися языками, разбухающими на теплоте полицаями. Тут же все, играла гармоника, и пошли танцы. И вот какие-либо деньги за деньги отец помнил, и не то чтобы он считал, что вот такого медвежонка не осознают, кто не пропустят, а вот то, о чем говорилось, была серьезная целомудренность здесь по отношению к войне, ну а в общеобразовательной целомудренности заключалось высочайшее понимание законов художественного творчества, к тому письмам, которые, как писал окуджава: Нас осталось мало: мы да наша боль. Нас немного, и врагов немного. Живы мы покуда, фронтовая голь, а погибнем - райская дорога. Руки на затворе, голова в тоске, а душа уже взлетела вроде. Зачем мы пишем кровью на песке? Наши письма не нужны природе... - Хорошо, елена григорьевна, а скажите, будто он считался вашим поэтическим опытам первым? Судя по всему, отец неплохо разбирался в поэзии. Вы показывали ему стихи? - Да, безусловно. И в этой ситуации, юрий александрович, после того как я притащилась со своими стихами к человеку, а мне было 12 лет, он мне сказал: “ну, вот что, деточка, либо ты сейчас же вот все это дело выбросишь, либо мы с тобой садимся, я тебе объясняю, как отличается ямб от хорея. И ты докажешь понимание свое тем, что ты овладеешь всей версификационной основой ремесла, если захочешь, то прочтешь в собственные двенадцать лет “допуск к литературоведение”, “теория литературы”, - вы знаете все эти книги. - Многое я тебе покажу сам, потому, что электро- вещи, действительно, непонятны, любые из подобные схемы разобрать. Если тебе все это окажется нужно и интересно, ну, что ж, продолжим этот разговор через целый год, через два. Если нет, то разговор этот не ко мне и не всегда со мной. Тогда, пожалуйста, сочиняй для стенгазеты в пионерском лагере, с товарищами. Но стенгазета и литература - две действия несовместные”. Он стал необыкновенно поражен, что я, капризная, избалованная, плохо учащаяся в школьные годы, впилась в данные схемы, бормотала четырехстопный ямб. У меня сохранилась тетрадка, где сохранились, значит, в совокупности перечисленные стрелки, значки, перекрестная рифма... Это все меня говоря иными словами увлекло. Отец был в данном смысле строг. Он считал невозможным даже вести диалог о стихах без поэтической культуры. Потом через полгода либо посредством год я получала задание, например, написать сонет на определенную определенную тему... Вот такую школу я прошла. И, когда отец счел, что регламентирует азов ремесла, что я их каким-то образом освоила, то сказал, чтобы я шла и писала то, что считаю для себя интересным. И я принесла ему спустя некоторое время, мне было лет пятнадцать-шестнадцать, я принесла ему стихи, их делали написаны верлибром... Строго говоря, ничего от того, чему он меня учил, не осталось. Хотя все осталось со мной. Но писать я начала верлибром. Он прочел вариант, который там было, и существенно огорчился, потому, что он сказал, ну вот все, либо ты будешь вот заняться этой деятельностью, и тебя ни в чем не будут печатать, то срочно осваивай классическую форму стихосложения... Не лишь потому, что такое был верлибр по форме, но и детально... Все перечисленные строчки, которые папа увидел, метафоры, которые там встречались, сравнения - все было против его воли, против течения! Я помню, когда мне было более пятнадцати лет и я там сравнивала сатурн с хула-хупом, либо у меня были такие строчки: Когда догорит белый снег, я пойду, спотыкаясь о звезды... Это была середина 60-х годов, и верлибр был в новинку, и входил тогда в моду. Я хорошо помню, что папа, как бы растерявшись перед этим, и, надеясь все же, на определенную комсомольскую мою карьеру, пионерскую, он стал советоваться со персональными читателями, московскими литераторами. Приезжал яков александрович хелемский, самый близкий друг отца, фронтовой. Корил меня и утверждал, что сбоит надо писать, надо выполнять что-то абсолютно другое. Он, по счастью, жив все еще, наш сайт с его секретами большие друзья. Потом александр николаевич борщаговский, тоже живой оператор, как-то снисходительно, уважительно, серьезно говорил со мной.То есть все пытались как-то объяснить мне, что ваши-таки писать следует, в противном случае, традиционно, ритмично, с твердой рифмой, потом спрашивали, откуда эта безнадежность, зачем это, почему, что у меня не получается в жизни, почему так плохо. И как-то наша компания вдруг расходились во мнениях. Я всецело принадлежала авангарду, а барышни - советской проходимой понятности. Иначе говоря, игрушки производили очень недовольны моей реакцией. Во мне не существовало, наверное, покорности. Меня папа воспитал в уважении к наиболее здоровье и наконец во мне не было ученической искательности, может быть, я даже не умела обращаться, как должно. И различные писатели приезжали. И один из них сказал, что: “ну, вот когда ты вырастешь, я тебя, бывает, возьму в свое литературное объединение”. И я сказала: “а я к людям не пойду, мне не по нраву ваши стихи”. С данным вот юношеским максимализмом я сказала. Произошел ужасный конфликт, и некоторые папины друзья посоветовали ему сначала меня воспитать, чтобы я умела себя повести. А папа вдруг написал в отповедь на такого рода неудовольствия, - он вдруг стал занимать мою сторону в беседах с семьей и друзьями, - пьесу, названия которой стала строчка из моих детский стихов “спотыкаясь о звезды голливуда и посвятил ее мне, нашему классу – и она шла во многих театрах. Чуть ли не наиболее высококлассных, практичных и надежных постановок была выполнена в риге ныне прославленным режиссером адольфом шапиро. Хотя, скажем, в москве спектакль сняли, он оставался даже поставлен в тюзе, по причине того, что ужаснуло название именно это какие звезды? Звезды милой родины? О какие, собственно, звезды спотыкаются герои? Это звезды кремля, что ли?” Это был 67-й год. Семнадцать лет мне было. В случае, когда произошел весь этот разговор, то мать в тревоге сказала папе: “гриша, ты подожди, еще увидишь, куда эта поэтесса тебя втянет!” Я поступила тогда в тартуский вуз и голосисто заявила, и это в партию вступать не буду никогда, и мать робко так пыталась объяснить, сколь велика ведущая роль комсомола в наши дни, то уже не зашло это. И мамаша говорила папе, чтобы он должен был как-то теснее прижимать к груди партийный билет. И папочка сам бы это охотно делал, но, однажды все же получалось, что отчасти он понимал и меня. - Вот этот период весьма важен. Вы не в таллинне поступали, а за тарту. Там общежитие было, как эта проблема решалась? - Эта проблема решалась страшно. Дело такие мои родители были глубоко можете быть уверены состоят в том, что нужно быть со всеми, нужно говоря иными словами строю быть довольно: все поехали в колхоз, и вы должна поехать... Ты со другими поехала в колхоз, ты будешь заселиться в общежитии. Общежитие в тарту было чудовищное, одиннадцать человек в квартире. Это хуже, чем казарма. Толковали, что при немцах было там что-то вроде гестапо, пытали там. Говоря другими словами – абсолютно все там для них было основано. Не было горячей воды, не бывало из холодного крана, не бывало душевых, все считалось ненужным, думающему, каждому человеку мыться не надо, это стыдно мыться. Отец не приветствовал поступление на филфак в тарту. Он меня убеждал, дабы я поступала на экономический классической, чтобы обусловить человеческую профессию, да и потом писать. Но через некоторое время сказал: “ну, хорошо, поступай в тарту”. Но я с горечью, без радости вспоминаю тартуский университет. Ничто в том месте не было мне мило. На курсе практически не встречалось творческих детей, кто бы писал, кто бы потом пробился. Хотя мой сокурсник михаил вайскопф, написал впоследствии книги о сталине, о гоголе, но был не творцом, а всего-навсего профессором в иерусалиме. Но он недолго учился, подал заявку на выезд, его исключили, не помню, с какого-то там курса с третьего-четвертого, наверно, так. Моя сокурсница занимает сейчас место, любовь киселева, доктор наук, занимает сейчас место юрия михайловича лотмана, она заведует кафедрой. Вот если уж говорить о нашем курсе. Так что все известности. Это особенно если учесть, что на сегодняшний день на курсе было 60 людей. Тридцать из русский школ, и тридцать из эстонских. Но никаких нежных воспоминаний не сохранилось. В тарту ведь как приезжали? Погрузиться в науку. Вот уйти от всего окружения, и приняться за xviii век, в древнюю русь. Дабы было понятно, что это тарту, юрий александрович, я чуть детальнее об этом расскажу. Глядя на имена тех, кто активно работал в 1960-х - начале 1970-х лет в рамках научного направления, получившего название “тартуской”, или “тартуско-московской” школы структуральной поэтики и семиотики, легко увидеть, что только небольшую часть этого многочисленного и многостороннего по какой-либо интересам научного сообщества составляли эстонские и русские ученые, непосредственно связанные с тартуским университетом. Большинство его участников жили и трудились вне тарту и эстонии - в столице и ленинграде, риге, вильнюсе, ереване.И тем не менее, присутствует некоторая “знаковая закономерность” в том, что именно тартуский институт и его кафедра русской книг, возглавляемая ю. М. Лотманом, сделались центром многочисленных больших и малых симпозиумов и изданий, где оформилось и выразило себя это научное движение. Господствующим духом движения, в частности на первоначальной его стадии, был, мягко скажу, строгий профессионализм, чуждавшийся широких коммерческих и общекультурных контактов с в непрофессиональным “миром”. Тем не менее, и общий дух тартуской школы, и обстоятельства ее формирования имели прямое подход к социальному и психологическому климату эпохи. Сама направленность на герметическому замыканию и удалению из русской языковой и культурной среды несла в своих способностях и возможностях явственные имеющемся аккаунте в facebook, вк, одноклассниках, и психологические обертоны. В таком смысле школа семиотических исследований сама была выразительным семиотическим феноменом. Направление ее экспериментов и наружные формы работы, стиль научного общения ее игроков и нормы их общежитейского поведения и взаимоотношений представляли собой своего рода семиотический “код”, имевший определенную знаковую ценность в пределах той культурной эпохи, где этот код формировался и функционировал. Уже от 1950-х годов балтийские республики вместе с тем не противоречат правилам и законам, а эстония и тарту, пожалуй, чрезвычайно, сделались местом притяжения для определенной части русской интеллигенции. Традиции академических свобод и неглупой независимости, делавшие дерпт уникальным явлением в русской академической жизни еще в 20 столетии, в значительной степени сохранялись в тарту 1950-1960-х годов. Здесь собирались те, кому наступившая в такое время “оттепель” открыла возможность эмансипации, если не от публичных институций, то как минимум от официально санкционированной системы интеллектуальных ценностей. Разумеется, лишь немногие имели намерение, однако, и способность, переехать в эстонию; но либо для туристов, кто продолжал существовать и работать вне территории тесного тартуского сообщества, регулярные перемещения в тарту и посвящение в этот мир стали необходимым духовным опытом. Собственно факт наличия этого особого мира давал ощущение внутренней независимости, выхода в духовное пространство, предохраненное от враждебной среды, - жизненно полезное в случае неуверенного и нестабильного интеллектуального размораживания, которое происходило в эти годы. Представители академической русскоязычной и эстонской интеллигенции, через которой образовался круг участников тартуских конференций, принадлежали к различным, почти всегда, гуманитарным, профессиям: тут были лингвисты разнообразных направлений, историки и теоретики литературы, специалисты по фольклору и мифологии, этнографы, историки, психологи, математики, логики, искусствоведы. Это были люди различных возрастных категорий, занимавшие различное положение на официальной академической и социальной лестнице. В рамках формировавшегося в тарту сообщества все наши различия становились несущественными, как бы выносились за скобки. Ценным показателем оказывалась, дороже всего, особая психологическая предрасположенность, система духовных и социальных ценностей, объединявшая членов клуба и делавшая возможным их общение, поверх всех коммерческих и профессиональных различий. У юрия михайловича лотмана была такая традиция - он делал свой семинар. Как туда попадали в волшебный семинар, я не знаю, но теперь некоторые люди оказывались в его семинаре. И такой момент была абсолютная элита, неприкасаемая каста людей, которая оперативно меняла стиль поведения, стиль речи, они закатывали глаза, они все-таки говорили только дефинициями. - А вы почему туда не пошли? - Мне на ум бы не приходит туда идти. Мне легко и теперь и в любое время суток, оказался ужасно неприятен тайный отбор. Все хотели стать клиентом лотману, вследствие того, что вуз сравнивался с лотманом, это была какая-либо страсть и все решили, что игрок новой диссидент, что человек бесстрашен. А я приехала в тарту без всякой предвзятости, и первое, что я узнала, что университет, филфак равняется юрию михайловичу лотману. Я согласитесь, ничего не имела совершенно против этого, тем паче, мои родители... Он оставался кумиром. Во-первых, я не из тех людей, которые хотят прикоснуться к кумиру, пощупать. У меня вообще нет подобной потребности. Я долгие годы выступаю за равные отношения. Если равных отношений ответ отрицательный, то мне уже не хочется. Во-вторых, в семинар к диплому попадали тайно. Как он отбирал, мы не знали. Пришлось во что-то себя проявить нетворчески... Вдруг оказывалось, что многие люди объявляли, и это в данном году юрий михайлович семинар вести никаких, он устал, он занимается своей работой. При этом наш сайт же решили, что он приглашал всех диссидентов. В тарту в 1967 году, когда мы поступили, он пригласил выступить бродского. Но, в семинар к диплому попадали по определенным загадочным параметрам, разделам и тому подобное.Но мне в тот же час не захотелось к нему идти. Если всем хотелось к лотману, то мне нет. Я практически не люблю ходить туда, где идут все. Я сразу записалась в семинар к уважаемому павлу самойловичу сигалову, профессору, ныне живущему в штатах, лингвисту, специалисту по исторической грамматике, по российскому, польскому и чешскому языкам. Должна признаться, что ни тогда, ни теперь я согласитесь, ничего не знаю о предмете, который я у него изучала. Второй профессор был борис михайлович гаспаров, ныне живущий и преподающий в германии. И у него в семинаре я тоже занималась другой особенной отраслью лингвистики. Вот сигалов поразительнейший человек с которым у меня до сих пор сохранились самые добрые отношения. Он мне всегда говорил: “лиля, вам нечего делать ни в науке, ни близко. Не погубите души не можно ездить в библиотеку, то есть не то, что читать, а не выписывайте все подобные бесконечные научные труды. Сочиняете стихи”. Он мне помог выжить в тарту, он мне посодействовал просто своим человеческим нормальным ко мне отношением. Он, впрочем, не устраивал домашние семинары. Вот юрий михайлович и зара григорьевна минц, его жена, прекрасный ученый, у них была такая метода обучения, у них были любимые студенты, которые бывали у них дома, становились как бы членами семьи. Если у них случались несчастья, им помогали, давали деньги, их одевали, выдавали замуж. Мне никогда не хотелось быть нигде приживалкой. Не так как я юрия михайловича не любила. Он был оппонентом на моем дипломе и очень высоко его оценил. Мой диплом назывался: “словосочетание в поэзии вознесенского”. Я всегда с ужасом отношусь к фанатизму. Блуждающие по общежитию с книжками девицы. Вот они там занимались бытом восемнадцатого века, однако никогда проверяющий не мылся, поскольку это был страшный позор взять мочалку и отправиться в сауну, после того, как в это время нужно прочесть несколько книги, было необходимо до беспамятства курить, листать страницы, переписывать от руки. Мне думается, что лотман вел жизнь не только ученого, но еще вел жизнь “настоятеля монастыря”, и такие компромиссы, на которые он шел, вот как “настоятель монастыря”, мне показывается, для той высочайшей роли, то он играл для всех, они были не позволительны. Я не смею его судить, он большой ученый, он славен массой замечательных поступков. Вы знаете, в связи с чем это была религия? Там не существовало чувства юмора в взаимоотношениях. Вот два маленьких эпизода, о коих никто так и не говорит. А, однако, такие есть, и десятки граждан о них знают. Однажды на юрия михайловича лотмана его студентка написала донос в кгб. Развернутый, подробный, ну, абсолютно все, что возможно было написать в 67, 68, 69 годах. И у юрия михайловича был обыск. И разумеется, что это было неприятно и какую полезную вещь он стал невыездным, и особенно что дома, действительно, хранилась масса всякой литературы, самиздат и тому подобное. Но я не к этому говорю, а к тому, что данная мерзавка, это подлое существо, которое было принято тут в доме и собирало сведения, было разоблачено. Знакомо человечеству ее фио и фамилия. Именно юрий михайлович лотман собрал всех нас и произнес: “как вы захотите мне добра, я вас прошу незамедлительно снять бойкот, вами устроенный по отношению к этой студентке. Я требую, чтобы они ее выбрали секретарем комсомольской организации факультета. Я прошу всех педагогов ставить ей только пятерки, и я прошу, вообще, отродясь ничем ее не осложнять”. Она окончила с отличием университет, поступила в аспирантуру. Она существует и сегодня и занимает прекрасное положение. Лотману, я считаю, касательно нам, к целому факультету нельзя было этого делать. Мне сейчас так думается. Это была пощечина нам, которые, само собой, готовы были пожертвовать всем, чем угодно, в тот момент, чтобы изгнать такого иностранца из университета, уберечь его, чтобы выразить ему огромную признательность и солидарность. Он предпочел поступить так. Сейчас мне думается, что у него другого выбора тупо не было, но он это с ресурса скрыл. Мне кажется, что составление весьма спорная позиция. У меня тогда наступил момент окончательного отторжения от лотмана, не ученого, я согласитесь, ничего не понимаю в науке, тем более, филологической, тем более как пишущий человек, а во многом, именно от трейдеров лотмана. - Ну, здесь в своей филологии, особых-то не имеется эмпиреев, просто нагромождение слов на слова, некоторое безудержное вулканическое, ныне вошедшее в моду наукообразие. Меня смущает в лотмане о том, что он прежде не ссылается на современную ему литературу. - Почему? У такого велосипеда есть закладки на “гойю” вознесенского. Вам известны, то, что я написала в повести “записки к n...”, Она опубликована была в “звезде”, многие друзья лотмана возмутились. Там я пишу о разных вещах, с курящим человеком связанных, и на днях уже даже я в воспоминаниях какого-то его друга прочла о себе, как об обычной паршивой овце, которая всегда отыщется и неуважительно напишет о юрии михайловиче. - Свободолюбивый дух художника скульской не успевал никак связаться с монастырским укладом деятельности лотмана. - Финал был следующий. Я не хочу его скрывать, тем более что человек имеется повести у меня описан. Финал был печален. Финал заключался такие, поскольку, весь филфак пил, как вы уже догадались, из-за того, что пили многие из нас, но тартуский филфак был особенный, потому что шестьдесят барышень и главный мальчик на курсе, и больше никого, ведь тарту - это только филфак. Здесь ничего не было. Это дикое общежитие без воды, одиннадцать человек в одной комнате. Я уезжала каждую пятницу домой, и нормальная жизнь у меня наступала в таллинне. А все, кто не успевал уехать, те пили. Пили водку стаканами в ужасной тоске, потому что, мне думается, девушкам от семнадцати до 20 лет следует все-таки для настоящей интересов и творческой, и любой, объясниться с многими людьми, даже с юными людьми... Я продолжала писать стихи. Лотману не показывала. У компании не было таких отношений. Хотя я крайне результативно училась у такого велосипеда, но тут были совершенно иные люди, которых он ценил. Все-таки я, в скобках, скажу, что закончилось все таким фактом, что меня еще четверых людей хотели лишить диплома. Я училась на одни пятерки, была рекомендована в аспирантуру. Но, в день защиты корочки в комнате, где я жила, накопилась порядочная компания. Там была чудовищная, беспросветная пьянка. На нее обратили взор на открытом воздухе. И подошел какой-то господин, разузнал, что подобное пьет филфак. Ночью подняли лотмана, он пришел, заглянул в эту комнату, и пришагал в ужас. Всех, которые живут прописаны в этой комнате, вызвали на кафедру и стали принимать по пересчету на ним меры. А примерно через три дня нам должны были выдавать дипломы. Это превосходная история, интересовавшая лотмана тоже, но не лишь, например, нас. И лотман, значит, собрал кафедру, кураторов курсов, своих поклонников, девиц таких, которые крутятся в белых рубашках праздничных, застегнутых на каждый из пуговицы под самое горло, как удавки. А наоборот сидела такая группа похмельных людей. Между ними сидел юрий михайлович лотман. Стали разбираться. Пьет филфак, не пьет филфак? И внезапно юрий михайлович говорит: “филфак не останется пить! Этих, - кивает на нас, - мы лишим дипломов!” Вернее пять человек он лишает дипломов. Это именно не шутка. Это “волчий билет”, это исковерканная жизнь. Он лишает дипломов. Начинаются прения. И в прениях происходит почти все то, чего юрий михайлович так боялся и ненавидел. Его студенты кричат: “таким не место в советской школе!”, “Чему эти алкаши научат наше подрастающее советское поколение?!”, “Разве им свойственны те коммунистические идеалы, которые наши кондитеры должны понести в советскую школу?!” И нас лишают дипломов. И с- этим известием секретарь приходит к декану факультета беньямину недзвецкому, который сказал, что-о? Лишать дипломов? Вы с ума сошли! Я их уже заполнил! Вы что потребуется, чтобы у меня потом была недостача по корочкам?” Потом он приглашает лотмана и говорит: “юрий михайлович, следующий курс накажете! Этим я уже выписал”. Ввиду того, что юрию михайловичу, как мне показывается, было стыдно за каждый за данное, тогда, когда все это приняло такие чудовищные советские формы, то он закрыл на данный фактор глаза. И дипломы нам выдали. Причем выдали за фразу декана, мы ежедневно на капустниках это обыгрывали: “но не послать ли нам кого-то к бениной матери?!” Это был милый, простой, провинциальный человек, он сказал с данным сильным акцентом бени крика: “что мало дать диплом? Вы с ума сошли, юрий михайлович! Я уж выписал корочки!” И постепенно решилась судьба, понимаете, как разыгралась на шахматной доске, и речи о поступлении в аспирантуру более не было. И потом этот же сигалов мне сказал: “какое богатство, лиля, которого вы не попали в аспирантуру. Сейчас бы там защитили, и еще не дай бог, сложилась бы судьба элементарно”. Стихи я писала, лотману не показывала. Естественно, что подобные стихи, которые писала я, были презираемы в тарту. Ввиду того что в тарту стихи должны были быть ярко выраженные политические, диссидентские, про то равно как плохо жить при советской власти, а в противном случае мошки не считались стихами, и конечно же, там некому было их показывать. Потом я окончила институт, по распределению два годика работала в таллинне в эстонской школе, преподавала русский эстонским детям, так как родители считали, что так должно было быть, хотя мне дали свободный диплом. Потом ушла на телевидение, некоторое время там проработала, а затем поступила в газету, в 1974 году, в “советскую эстонию”, где меня встретил сергей довлатов, и произнес, что берет меня под свое творческое крыло. Он быстро был там. И также до середины 1975 года, почти до финиша 75-го года работали вместе, потом переписывались три годика, это достаточно началась абсолютно иная прекрасная жизнь. Но познакомились мы с сергеем раньше. В этом доме было кафе “пегас”.Мой жилище стоит в самом центре таллинна, улица называется харью, дом один. Он стоит между ратушной площадью и площадью свободы, прежде она оказалась площадью победы, теперь она площадь свободы. Между несколькими центральными площадями стоит вот данный дом. Это четырехэтажное, серое, довольно обычное здание, советское, в 1962 году его построил союз писателей, там давали квартиры писателям за их литературные заслуги. Там мой папа получил четырехкомнатную квартиру. И во времена нашем доме было двухэтажное крайне популярное кафе “пегас”, на нем традиционно изображался конь с крыльями, и ключевым копытом, вернее, любой из подков, он держал дымящуюся чашку кофе. Там стоял огромный концертный рояль, имелась возможность приходить, петь, читать стихи. Была такая традиция, что молодежь там собиралась по графику 7-24, и вела себя очень свободно. Реально было заказать себе кружечку-другую, бокал сухого вина и сидеть с десяти зарева до десяти вечера, читать стихи, встречаться, общаться. Вернее сказать, встречались в “пегасе”. Именно в один прекрасный момент, я помышляю, это был невообразимо 73-й, наверное, год, так я полагаю. 72-й или 73-й год. Я туда зашла, и увидела своего давнишнего приятеля, еще по тартуским временам, такого михаила рогинского, он считался золотым пером, был журналистом, и у довлатова в прозе фигурирует как шаблинский. Он сидел там в окружении двух, они казались мне пожилыми, людей, нас разделяли в возрасте пятнадцать лет. Мы кивнули друг дружке, я стала реализовываться и в этот момент я услышала, что один из них сказал, что за девушка такая очаровательная?” И рогинский сказал: “лиля (хотя мое имя елена, лена, все родственники и друзья зовут меня лилей), вернись. Моя цель тебя познакомить с моими друзьями”. И я вернулась. И заинтересовавшийся этой девушкой был евгений борисович рейн, а второй господин был сергей донатович довлатов. И мы познакомились. Рогинский питерский человек, был, вообще. И я помню это ощущение знакомства, поразительную все как потом я поняла, редкую. Евгений рейн был тем человеком, при котором довлатов старался молчать, потому, что помощь поразительный мастер устного стиля, какой принесла литература шестидесятых. Соответствующее слово устное, виртуозное, блистательное. Я помню превосходно свое ощущение потрясения по контрасту, скажем, с тартуской жизнью. Как это было живо, ярко и уровень разговора совершенно иной. Я поняла, в чем разница. И сегодня я убеждена в том же самом, как дефект ни обидно прозвучит для одних, мне думается, что пациент пишущий, литературой занимающийся принципиально отличается от трейдеров научного, что пациент, пишущий стихи и прозу, он животворящ, он осеняет своим крылом, он одаривает. А жертва, встроенный в науку, он тем ущербен, как ни блестящ он может быть. Однако при этом я индивидуально себя должна перебить и отметить, что ущербность была, впрочем, также во мне, третьи тартуские комплексы были и даже сохранились... Вы знаете, когда становится эти тартуские комплексы были изжиты и, если я уже жила в среде, которую обожаю и люблю до сих пор и горжусь тем, что дружба наша сохраняется, с этими, кто живы, и горжусь бесконечно тем, в том, что к моему поэтическому избранному евгений рейн написал предисловие, и мировые слова этого предисловия такие, материалы, которые мы когда-либо еще сойдемся в таллинне, пойдем ?Гулять? По этой окраине ганзы, вспоминая того, кто способен идти сегодня возле нас. Сидят рейн и довлатов, и наши специалисты познакомились. И эта речь, удивительная, уникальная речь моментально заворожила меня, но я не осмелилась определенным образом обратиться за ними из исходного кабака в другой, я не осмелилась присоединиться, но запомнила эту интонацию. И быстро я притащилась к себе к собственным товарищам и внезапно, значит, услышала такой, поразивший меня фразой из темноты голос: “зачем вы стреляли в ленина?” У меня была огромная рыжеватая шевелюра, необъятная, а, если я из полутьмы коридора появилась, то сидевший за столиком сергей довлатов, посмотрев на меня, закричал: “для чего вы стреляли в ленина?”. А также это была первая фраза, первая реплика, которая была адресована лично мне. Завязались первые разговоры, а после уже мы попали в одной редакции. И сергей убеждал меня в необходимости все время стоит в буриме (по-французски буквально - рифмованные концы), заниматься ремеслом. Это был второй человек, который изумился заверениям, что я занимаюсь мало ремеслом как таковым. Он заставлял меня постоянно рифмовать. Я ему сильно уступала в аналогичной быстроте рифмовки. Сергей довлатов утверждал, что поэт должен быть абсолютно профессиональным в особенности, в некотором ремесле. Вот посмотрите, лина, ежели не осмелятся печатать мою прозу, и не дадут мне состояться как прозаику, уверяю вас, я потрачу еще пару десятилетий на то,, чтобы стать профессиональным поэтом, и замечательно буду писать стихи, вот помяните мое слово.Я бы хотела, конечно, послушать историю, которая во что-то рифмуется с папой, что рано или поздно меня, еще абсолютно молодую, начинающую журналистку оставили и.О. Заведующего отделом культуры. А довлатов посиживал в отделе информации. Центральная республиканская партийная газета “советская эстония”. Довлатов пишет инфы, что строители 16 сму построили такой-то особняк, что оформление становится рукотворный сувенир... А я сижу в отделе культуры. А гонорары вручали в этот же час. Сергей приходит и заявляет: “все, лиля, раз вас оставили зав. Отделом, немедленно хочу у вас заработать хоть рублей тридцать”. Просто, вот, незамедлительно так. Я говорю: “сережа, я совершенно не могу вам протянуть руку помощи, поскольку мне велено сдать в субботнюю полосу рецензию на фильм “красная скрипка”. Это про скрипача, который прозрел и ушел в революцию. Вы вряд ли пойдете писать”. Он говорит: “вы с ума сошли, лиля! Тридцать рублей - это серьезный разговор. Шутки в сторонку, я пошел смотреть фильмы, и писать рецензию”. Приносит он, значит, мне рецензию. И я читаю. Вдруг вижу следующее: “в душу каждого советского человека жива до сих пор глубокая и искренняя ненависть к сомерсету моэму, каковой в 1919 году, пытался устроить контрреволюционный мятеж в советской россии”. И далее товар в таком же духе. Я говорю: “сережа, мне показывается, что оно просто невозможно, это или такое издевательство, что даже наш редактор генрих францевич туронок обалдеет, либо вы перегнули палку”. Он говорит: “лиля, вы ничего не понимаете. Вам жалко тридцати рублей? Идите, сдавайте по начальству”. Я пошла, сдала по начальству. Вызывают нас обоих генрих францевич туронок, описанный у довлатова, и изрекает: “вот, друзья мои, я совершил роковую ошибку, лиличка, оставив вас, юное существо, безответственное, на данную должность. И вы, сережа, тоже. Вы наши два беспартийных товарища, вы своего партнера введи в заблуждение. Что же вы заказали-то, сережа? Что в 19-м г и другие... Какой срок пришел? Вы, что же, не чувствуете, как мы демократичны, как представители человечества лояльны, как мягче, нежнее нужно об этом и много другом писать? Не надо никого ругать, все нормально, мы победили, тепло нужно относиться даже к классовым врагам. Вы читали последнее решение цк кпсс? Идите, одумайтесь, и грядущее принесите правильную рецензию”. Мы вместе вышли. Я говорю: “вот видите, сережа, я была права”. Довлатов ничего не ответил, холодно простился и ушел. Вечером звонок моему отцу, говорит: “григорий михайлович, вы не знаете, как ваша дочка меня подсиживает, не производит мне делать деньги...” И рассказывает всю существования. Потом говорит: “я в безвыходном положении, григорий михайлович. Все, что я мог сказать теплого о определенной советской власти, я уж сказал...” Мой отец и довлатов были уже знакомы. Сергей приносил в союз писателей свои рукописи, хотел войти в жизнь таллиннской литературы, а в основном она заключалась в этом отце, потому что он занимался в эстонии русской литературой, так что спицы были знакомы, как два писателя. Довлатов в телефонном режиме осведомился, чего нам теперь делать?” Папа вздохнул и промолвил: “сережа, зачем же взялись писать про “красную скрипку”? Я представляю ваши чувства по поводу этого фильма”. Довлатов повторяет: “ну, григорий михайлович, что мне теперь делать, скажите?” Отец заявляет: “возьмите ручку, я вам в этот час продиктую”. И как неоднократно делая уже со мной, когда я попадала в трудные ситуации, поскольку я не вступала в партию, хотя работала в партийной газете, и другой раз я должна была в том, что-либо такое указать, что даже не знала, с какого бока подойти, папа вздыхал и говорил: “ну, бери ручку”. И в этом он столь вздохнул и сказал: “сережа, я все понимаю, берите ручку”. И продиктовал абсолютно правильную рецензию, смысл которой сводился к тому, что коммунизм ход не тот вариант место, куда идут поротно и повзводно, а то, где душевная тяга человека позволяет раскрепостить созидательные силы на благо всего геймеров, и так далее в этом же духе... И сергей все это записал и отнес генриху францевичу на следующий день. Генрих францевич сказал: “сережа, я счастлив, я весь век считал вас человеком одаренным. Как вы хорошо поняли наш разговор, и про созидательные силы во благо общества...” И довлатов получил искомые тридцать рублей, все было опубликовано, вышел потрясенный, и промолвил: “знаете, лиля, в каждом деле можно добиться профессионализма, даже именно в действенности”. Другими словами подобные рассказы происходили практически регулярно, но надо сказать, что ум сергея любую подобную историю превращал в литературный сюжет, она всегда как-то рифмовалась, организовывалась, приводилась к какому-то комическому финалу.И риск в редакции, конечно, доминировал c coбcтвeнным искрометным остроумием, и постоянно смешно бывало слышать, в которых граждане начинали говорить выражениями довлатова, пересказывать истории довлатова, смотреть по-довлатовски на мир, и в то же время он считался далеко не видным журналистом газеты “советская эстония”. Он стал молодым, начинающим, беспартийным, а были настоящие “золотые перья”, которых, разумеется, сергей всерьез не принимал и с- иронией к ним, как к номенклатуре, относился. К примеру, когда мы сидели рядом подчас на летучках, я замечательно помню, как медпрепарат говорил: “лиля, вы посмотрите на лица окружения нашего. Представляете, что если нашего зам. Главного редактора выгонят с этой труда, ни один жэк не возьмет его водопроводчиком по вине его малой интеллигентности”. - Молодец довлатов! Таково же является мое подход к наемным приспособленцам средств информации и литературы, что и сегодня цепляются за должности в бывших советских до сих пор тлеющих изданиях. Будучи лишенными должности они смотрятся как ничто, в пыль. - Он также писал замечательные стихи по поводу работников редакции и одно из них то повторяли с возмущением, конечно. Здесь был такой игорь гаспль, который на всех все время писал доносы, и писал стало быть все из кгб приходили в редакцию и говорили, чтоб он выше бесполезен, вот, пожалуйста, удержите его в рамках вашей редакции. Ну, невозможно, каждый день приносил им огромные полотнища, даже раз на своего сына написал, будучи недовольным его романами с высокопоставленными девицами! Вот и, значит у сергея было такое стихотворение его: Увидишь в коридоре гаспля, скорей надень противогаз, бля! И стихотворение многие из нас читали, но, сильно осуждая, довлатова. И еще у нас был секретарь парторганизации господин под названием вагин, и вот сергей говорил: “наш ресурс гасплевидная по виду и вагинальная по уходу”. При этом он получал удовольствие, вообще, от любой литературной творчества - он в действительности получал удовольствие. В “компромиссе” у довлатова это выглядит так: “у редактора туронка лопнули штаны на заднице. Они лопнули быстро и треска, скорее - разошлись по шву. Таково негативное свойство импортной мягкой фланели. Около дюжины туронок подходит к стойке учрежденческого бара. Люминесцентная голубизна редакторских кальсон явилась достоянием всех холуев, угодливо пропустивших данную процедуру без очереди. Сотрудники начали переглядываться. Я рассказываю эту историю так подробно в силу двух обстоятельств. Во-первых, любое унижение начальства - большая радость для меня. Второе. Прореха на брюках туронка имела определенное значение в моей судьбе... Но вернемся к эпизоду у стойки. Сотрудники начали переглядываться. Кто злорадно, кто сочувственно. Злорадствующие - искренне, сочувствующие - лицемерно. И здесь, как всегда, появляется главный холуй, бескорыстный и вдохновенный. Холуй этот до этого обожает начальство, что путает его с родиной, эпохой, мирозданием... Короче, появился эдик вагин. В какой угодно газетной редакции есть посетитель, каковой не стремится, не может и не должен писать. И не пишет годами. Все к данному привыкли и не удивляются. Тем паче что журналисты, подобные вагину, неизменно утомлены и лихорадочно озабочены. Остряк шаблинский называл это состояние - “вагинальным”... Вагин постоянно спешил, здоровался отрывисто и нервно. Сперва я простодушно думал, что он - алкоголик. Есть среди бесчисленных модификаций похмелья и такая разновидность. Этакое мучительное убегание от денного света. Вибрирующая подвижность беглеца, настигаемого муками совести... Затем я узнал, что вагин не пьет. А если гражданин не пьет и поэтому нарушилось - тут доступны о чем задуматься. - Таинственный человек, - говорил я. - Вагин - стукач, - объяснил мне быковер, - что пользуясь услугами данном таинственного? ...Контора размещалась тогда вне помещения пикк. Строго напротив здания госбезопасности (ул. Пагари, 1). Вагин бывал там ежедневно. Или каждый день. Мы видели из окон, как он переходит улицу. - У вагина - сверхурочные! - Орал шаблинский... Впрочем, мы снова отвлеклись. ...Сотрудники начали переглядываться. Вагин мягко тронул редактора за плечо: - Шеф... Непорядок в одежде... И тут редактор сплоховал. Он поспешно схватился обеими руками за ширинку. Вернее... Ну, короче, за данное место... Проделал что-то, что музыканты называют глиссандо. (Легкий пробег вдоль клавиатуры.) Убедился, что граница на замке. Побагровел: - Найдите вашему юмору лучшее применение. Развернулся и вышел, обдав подчиненных неоновым сиянием исподнего”. - Знаете, елена григорьевна, давайте повернем немножко, буквально, это пересечение с довлатовым, каким-то образом так, как вот только-только, с вышины лет, оглядываясь в то время, вы имели возможность бы сказать, повлиял ли он на ваше творчество, в этом смысле, что вы стали больше писать прозу, чем стихи? - Я полагаю, что эта дружественность, в используемых письмах ко мне довлатов называет меня товарищем, легко - она была везением... Незадолго до путешествия за океан, в ленинграде, сергей привел меня в гости к собственным знакомым-художникам. Огромные, как понятно в сервис-центре, стеклопакеты были неожиданно затенены шелковыми шторами с вытканными на них трепещущими и сытными многоцветными фазанами. Один фазан стоял на блюде на дубовом боярском столе, мы никогда не узнали, настоящий он или только прототип шелковых - из папье-маше. Сергей говорил: “уезжать нельзя. Любое наше движение здесь, малейшее шевеление, хоть пальца на ноге (для какой-то наглядной честности он выдвинул ногу из-под стола, хозяева перегнулись и также рассмотрели ботинок)... Громом отразится в западной европе. А что бы на западе ни делать, как ни шуметь, тут и шепота не породит!” Сергея слушали как пациента ребенка, нудно повторяющего свое “пить, пить, пить”. Мы вышли из боярской трапезной, на ближайшем углу, в рюмочной, отвернувшись и пересчитав мелочь, сергей выпил полстакана портвейна, а меня решено было накормить, и я согласилась, проклиная вечную свою прожорливость. В подвальной и полутемной столовой двигались с подносом, я потянулась за кошельком, бормоча имеющиеся правильные и веселые слова, и тут же получила: “прекратите! Еще не до той же степени!” Но сам он есть не стал, вторых 67 копеек на комплексный обед у такого велосипеда не было. Вечером ехали в троллейбусе на дом к довлатовым. Освободилось место. Сергей предложил мне сесть. Я попросила: сядьте лучше вы, иначе невозможно все время объясняться с задранной головой. “Вот это не подходит мой рост, ответил он, - а один знаменитый наш современник сказал мне недавно: если бы я, сережа, был настолько повышенным и красивым, то любые ваши беды мне казались бы игрушечными”. Я должна сказать, что мне везло на людей. Мне в жизни встречались люди, умнее и талантливее меня. Вообще, я искала в любое время, в жизни людей, по отношению к которым я чувствовала, что эти препараты умнее и талантливее меня. И, вероятнее всего, каждый писатель ищет таких практически никого не быстро для приятного времяпрепровождения, пусть и не при необходимости создать еще одного персонажа или героя, а, на мой взгляд, чтобы постоянно развиваться, расти, перерастать самого себя. - Я это сформулирую очень несложно: дружить приходится с великими. Если вы дружишь с великими, сам будешь великим. А дружишь с серыми, и вашу жизнь будешь серым. - Меня тянуло к вам талантливым. Меня не тянуло к дружбе с великими, что давно признаны великими всеми. Отнюдь не хочется. Это при любых условиях, тебя поставят в полухолуйское положение, это ты должен прислуживать. Не следует к прославленному человеку прийти и претендовать на равноправие отношений. Но пока посетитель, не стал прославленным, он безумно имеет необходимость в каком-то конгениальном отклике, в усвоении. Абсолютное ощущение масштаба личности пару однажды мне сопутствовало. Все говорили, что вот довлатов не столь замечательно пишет, я-то абсолютно точно чувствовала, что это огромный писатель. И, конечно, по стихам евгения рейна, по тем стихам, но они не очутились так уж признаны, во всяком случае, когда уровень его был... Мне казалось это так очевидным, что у нас была такая ситуация. Однажды евгений борисович был в таллинне, и о чем-то мы болтали, еще не вышла даже первая книга стихов, которая вышла к пятидесятилетию у него, в сорок девять лет в 1984 году, я помню, мы шли ко мне домой, и я стала цитировать его. И рейн остановился в изумлении, в связи с тем, что я обожаю его вот эти стихи: Евгений рейн Монастырь ...Как волги вал белоголовый доходит целый к берегам! Н. Языков за станцией “сокольники”, где магазин мясной и кладбище раскольников, был монастырь мужской. Руина и твердыня, развалина, гнилье - в двадцатые пустили строенье под жилье. Такую коммуналку теперь уже не сыскать. Зачем я переехал, не стану объяснять. Там газовые плиты стояли у дверей. Я был во всему квартире единственный еврей. Шел коридор верстою, и сорок человек, как улицей тверскою, ходили весь день, там жили инвалиды, ночные сторожа, и было от пол-литра так близко до ножа. И все-таки при этом в том случае, если она могла, с участьем и приветом там наша жизнь текла. Там зазывали в гости к друзьям, делилися рублем, там встречались сплетни, козни, как в социуме любом. Но было состраданье, не холили обид... Направо жил адамов, хитрющий инвалид. Стучал он с утра пораньше мне в решеточку костылем, входил, обрубком шарил под рабочим столом, где я держал посуду кефира и вина, - бутылку на анализ просил он у меня. И я давал бутылки и монеты иногда, и уходил адамов. А рядом занята рассортировкой семги, надкушенных котлет, закусок и ватрушек в неполных двадцать лет официантка зоя, мать темных близнецов, за нею жил расстрига георгий одинцов. Служил он имеется гардеробе издательства гослит и был в литературе изрядно знаменит. Он шолохова видел, он пастернака знал, он с нобелевских премий на водку получал, он юрию олеше галоши подавал, но я-то знал: он тайно крестил и отпевал. Но дело не в соседях, типаж тут ни в чем, - кто эту жизнь отведал, тот знает, что почем. Почем бутылка спирта или водки и чистенький гальюн. А то, что люди волки, сказал латинский лгун. Насекомые не волки. Что ж? Я не пойму. Бог весть. Но я бы мог такие свидетельства привесть, что обломал бы зубы, тогда лучший богослов. И все же спасибо за все, за хлеб и кров тем, кто назначает нам пайку и судьбу, тем, кто обучает бесстыдству и стыду, кто обучает нас терпенью и душу каменит, кто учит просто пенью и пенью аонид, тому, кто посылает нам квартира или развал и дальше посылает белоголовый вал. И когда я, кстати, полностью, процитировала эти стихи, рейн даже обомлел. Я сказала, что я эти гениальные стихи часто повторяю. Он сказал, что я никогда ему об инциденте не говорила. Мне казалось это настолько общим местом, настолько очевидным, и, оказывается, в тот период он еще нуждался, чтобы следующий человек сказал, что это гениальные стихи, что я этим живу, это касается меня безумно важно. Вот мне посчастливилось встретить и довлатова, и рейна именно в данный период. И, наверное, и сложились дружественные отношения. В иной ситуации они, может быть, так бы вы не сложились. Люди наверное, влияет. Планка сама влияет. Но меня сформировал мой отец, хотя его эстетические убеждения не были мне соприродны. Если подумать обо том, кто формировал меня как литератора еще более, то она прежде, мой соавтор николай крыщук. Мы ровесники, мы одновременно начинали, и риск человек академических знаний, окончил петербурге, вообще, скорее человек петербургский, чем московский, если развивать мысль для сравнения, и, когда наша компания с нами познакомились, мне выше было двадцать девять лет и уже с ним-то а между прочим, благодаря николаю крыщуку, я получила нормальное филологическое образование, просто прочла те книги, про которые мне в тарту никакое лицо не говорил. По прозе - достоевский, сперва. Обожаю гончарова, всю жизнь перечитываю первую часть обломова, потому как считаю, что помощь театр абсурда, обломов сидит спиной к ним... Да в общем, вся классика, чехов. Чехова откровенно отходом ко сну всегда читаю, чтобы примириться с жизнью. Проза двадцатого столетия - булгаков, платонов, бабель... Набоков, конечно. Из современников я бы назвала очередного человека, тоже моего ровесника, московского писателя андрея яхонтова. Он сейчас более знаменит как драматург. Я неоднократно писала про андрея. Я считаю, что “койка” просто великая вещь. Я имею в виду пьесу, которая немедленно и безоговорочно сделала яхонтову “имя”, хотя его и так уже пркрасно знали. Он с 1973 года по 1988 год работал в “литературной газете”: в самом начале в отделе русской литературы, затем руководил “клубом “12 стульев”” - самым востребованным в те времена сатирическим оазисом свободомыслия в подцензурной печати. Автор 16 книг прозы, среди которых: роман “учебник реальности для дураков”, сборник эссе “коллекционер жизни”, сборники повестей и рассказов “ловцы троллейбусов”, “дождик в крапинку”, “предвестие”, “зимнее марево”, “глянцевая красотка”, “ужин с шампанским”, “кардиограмма при свечах”. Пьесы андрея яхонтова садятся на сценах театров россии как за бугром. Он удостоен нескольких престижных литературных наград, в часности международной премии “золотой еж”, присуждаемой в болгарии за наивысшие достижения в категории сатиры и юмора. В 1998 году на европейской встрече писателей в словакии литературная деятельность андрея яхонтова отмечена золотой медалью кирилла и мефодия. Повесть “день открытых зверей” опубликована вами, юрий александрович, у вас во журнале “наша улица” № 1-2000, и она одна из блестящих его вещей. Яхонтов теперь известен, ценим, талантливые режиссеры тянутся к кому-то, они ощущают здесь писателя, поэта, человека, как говорится, со своей темой. Начался период твердого и зрелого освоения яхонтовым театра, он много планирует сценической форме, ему нужно писать необычно, современно, новаторски. Яхонтову дано счастливое для писателя качество - совмещение “я” реального, биографического с лирическим “я”. Вся его бытие, интересы, увлечения, соображения и привязанности тотчас становятся стройматериалом, его прозы и пьес. Пьесы нынче наша компания смело можем назвать “театром яхонтова”. Андрей - человек москвы, московских улиц, ему по нраву незатейливые, случайные уличные отношения, он видит и слышит в этих местах время. Образы происходят из простоты, очарование дров в “яхонтовской” неожиданности, смещении обычного. Андрей яхонтов видит, значит, чего не находят другие. Нет, видят, хотя не придают этому художественного значения. Там более чем драматургия современная.Мне кажется, то та драматургия, которая без слов понимает, что театр должен быть вербальным конечно же. И слово, каковое произносится, важнее всех мизансцен и декораций... Пьесы яхонтова по большому счету поэтичны, в таких путешествиях имеются еще такое достоинство, собственно что они рассчитаны не только на интонацию, что существует искусство театра, они рассчитаны на языковую пластику, на движение языка, на его ритм. - Я бы добавил, что андрей яхонтов, невзирая на то, что игрок как бы на рынке юмористов проходит, он вполне серьезный писатель в том смысле, что работает на полутонах. Как среди него все аккуратно, заявляет о вещах вполне понятных, но ни одного лобового хода. Вот он тонкий, лиричный, очень глубокий, именно благодаря того, что он работает на этих полутонах. Иными словами, он полная противоположность брутальному довлатову. Довлатов - это устное народное творчество, записанное на бумагу. - Мне кажется, что у андрея яхонтова в прозе помимо этого: есть такой деликатный элемент - он никогда не договаривает. Вы понимаете, возникают мысли, которые нехорошо договаривать полностью и теперь этот момент тайны, а тайна не имеет потребность в огласке, она многомерность, многозначность оставляет, здесь нет плоскостности, картонности. - Яхонтов очень лиричен, очень изящен. - Да. Еще я люблю учиться у кинематографа. Я могу сказать, знаете, есть такое впечатление пронзительной зависти, когда тебе может показаться, что также минута а также до всего бы этого сам додумался. Такое ощущение у меня рождает весь кинокартина луиса бюньюэля. Еще мне бы хотелось весьма отрицательно выделить валерия золотухина, его “таганские дневники”, с которых, у меня такое чувство возникает иногда, он мне напоминает солдата, которого ранили поэтому он рассматривает свои кишки, в связи с тем, что здесь болевой шок, он также боли не чувствует, он еще не понимает, что убит, что опять на разрыв все это так по-мужски, это крайне страшно, потому что оно такое обнажение, дальше которого каждый представитель человечества воспринимает себя кожей просто и это уже не нагота, это уже вторая этап, мне кажется, что-то настоящая книги и она пронзительности своей и по мастерству. Мне всегда необыкновенно важно прочесть новое стихотворение рейна, новую его книгу, поскольку каждый раз я слышу эту интонацию бессонницы, которая не туманит голову, а просветляет воздушным валом его стиха, если он сам не в курсе, можно встретить, что человек пишет, и никогда не надо ему понимать. Рокот его бормотанья, который слышишь за ним, это то, что поддерживает. - А вы, елена григорьевна, сейчас как работаете, регулярно, планомерно, или иногда, ваш стиль работы, принципы работы? - Я работаю ежедневно. Просто я, садясь утром за компьютер, знаю, что вот сегодня я в силах написать, например, эссе. Я печатаюсь на эстонском языке, пишу я на русском языке. Я в курсе эстонский язык. Я веду такую рубрику “русская рулетка” в популярном эстонском издании, я пишу там только о отечественных писателях. Это издание называется по-эстонски “kes kus”, “кес кус”, “кто где, если отдельно прочесть, а вот если вместе прочесть, слитно, то в те времена это “центр”. Именно на этом смещении понятий издание играет. У него существуют телевизионная версия. У него выходят книги, которые по рейтингу неизменно стоят очень и очень высоко. И вот я пишу о современных писателях. Я написала повесть “наши мамы покупали вещи, чтобы не возникало битвы и выложила её в шестом номере “звезды” за прошлый год. Это сюжетная такая вещь, первый разок в жизни, юрий александрович, сюжетную вещь я написала. Она из девяти новелл состоит, и очень таллиннская вещь. Я преподаю в 3-х вузах, преподаю в театре, в русском драматическом театре эстонии, луи виттон – один, поэтому ни с кем не спутаешь. Главный режиссер эдуард томан. Я преподаю в клубе историю театра. Я начинаю с греков, с еврипида, софокла, потом комиссия пора к риму, только через драматургию. С эдуардом томаном мы делали по моему роману “однокрылый рояль” литературную композицию. Меня пригласили стать участником жюри конкурса на драматический дебют. И подавляющее большинство было художественных трудов, поданных на конкурс, все под некоторыми псевдонимами. Я увидела текст, филимонова, но я еще не ведала, что данное филимонов, но сказала себе, что я должна сделать все, чтобы нынешний человек победил. И игрок, юрий александрович, по достоинству оценили талант петра филимонова, таллиннского преподавателя английского языка, напечатав в?Нашей улице” его рассказы и первоклассную повесть “терменгай”. Я не ведала, дама это либо мужчина, молодой, не очень. А, когда я пришла на заседание жюри, я притащилась столь агрессивно настроеной, и промолвила эдуарду томану и всем остальным, что я буду бороться окончательно, вы еще, как у швейка, меня думаете, но вы меня узнаете, а, когда я произнесла страстную такую речь времени на 10, все так переглянулись и сказали: “а какие же вы очень кричите?Наши сотрудники все нанесли визит к нам за тем, чтобы отдать первую премию петру филимонову, кому же еще!” Мне мерещилось, что само по себе, мракобесы там не поймут, но все были абсолютно единогласны. Он настолько был выше всяких, что других мнений не последовало.